В кадре — старик в кресле, который не торопясь перебирает собственную жизнь, начиная с самых ранних детских воспоминаний. Беседа затягивается, идут дни. Сначала всплывают первые театральные подмостки, потом работа на заре телевидения, когда прямой эфир делался буквально на коленке и держался на чистом энтузиазме. Затем разговор сворачивает к большому кинематографу, кухне павильонов. Объектив застыл: видны морщины, тяжелые паузы, то, как герой ищет точные фразы. В эту неспешную речь вклиниваются архивные кадры, рабочая суета со съемок и сцены из готовых картин. Духота совещательной комнаты, Нью-Йорк, неудавшийся налет на банк. Всплывают стычки со студиями, выматывающие прогоны, растерянность на площадке. Но больше всего его волнует природа человека: почему люди ломаются, как выдерживают давление и что случается, если машина перемалывает одиночку. Мелькает военное прошлое в Индии — и вдруг становится ясно, откуда в его сюжетах этот постоянный мотив вины. Перед нами попытка оглянуться на пятьдесят лет работы и разобраться, стоило ли оно того.
