Режиссёр у них совсем двинулся на своём кино — буквально никого не слушает. А начиналось всё обыкновенно: кучка ребят из киновуза запаковала технику в багажники и рванула в лесную глухомань, чтобы без лишних глаз отснять дебютный полный метр. Первые дни всё шло по классике съёмочного ада, со спорами из-за каждого кадра, вечными перенастройками микрофонов и двадцатью дублями на старой веранде. А потом полезла всякая чертовщина. Сперва на отснятом материале между соснами мелькнула какая-то чужая тень. Дальше — хуже: по ночам кто-то стал топтаться прямо под окнами, причём следы на влажной земле оставались вполне реальные. Народ запаниковал. Стали судорожно проверять задвижки, ругаться, требовать бросить всё к чертям и сваливать обратно в город, пока целы. Но их главный завёлся ещё сильнее. Ему плевать на чужой страх, он вбил себе в голову, что эта паранойя на площадке — чистое золото для кадра, и категорически запретил выключать аппаратуру. Даже когда на улице вырубило свет, а на ступеньках крыльца захрустели чьи-то неторопливые шаги, он продолжал орать на оператора, чтобы тот не опускал объектив. Группа трещит по швам, снаружи бродит неизвестно кто, а этот фанатик готов положить всех, лишь бы не останавливать съёмку.
